Занадто довго нас навертали до “великої культури братнього народу”. При цьому ж не розповідали про думки діячів тих “братніх” діячів культури про наш народ. Ось, наприклад, великий російський письменник Федір Достоєвський (1821-1881).
“Нетерпимость в споре еще более выказалась у Достоевского, когда речь как-то нечаянно коснулась национальностей: он находит, что серб, малоросс и т. д., сочувствующий родному языку, родной литературе, положительно зловредный член общества, и тормозит работу всеобщего просвещения, всеобщей великорусской литературы, в которых все спасение, вся надежда. Он тормозит ход цивилизации, созданной одним великорусским народом, сумевшим создать величайшее из государств. Один великоросс великодушно и честно смотрит на все национальности, без всякой злобы и преднамеренности, тогда как малоросс, например, вечно держит камень за пазухой и не может отнестись к великороссу иначе, как с враждой”.
Жодного “братання”, лише презирливі погляди на підкорені імперією народи колоній, які “гальмують хід цивілізації”.
А тепер як “малороси” неправильно керують господарством і в суспільстві “старого не слухають”.
“— Вы говорите, что в Малороссии существует независимость личности, что взрослый женатый сын выбирается на хозяйство, что на женщину не смотрят как на скотину, что часто она орудует в доме, что семья живет особняком. Что ж тут хорошего: женится сын, обособляется и тотчас делается врагом. Хозяйство делится по клочкам, интересы идут врозь, — вот вам и начало нищенства. Между тем как великорусская семья представляет собою общинное начало. Что за беда, если старика уважают в семье. Это не деспот, в нем для семьи олицетворяется известный идеал, он не потому властвует, что ему так вздумалось, — нет, он точно выполняет должность, назначенную ему природой, а все остальные вполне естественно подчиняются ему. Чувствуется близость, общность интересов, разделение труда, и взамен всего этого вы предлагаете обособленность, вражду.
Разумеется, я ничего этого не предлагала и потому горячо спорила; он же, с своей стороны, дошел до такой крайности:
— Я знаю, мы все куда как сочувствуем чужим национальностям. Недавно Пашков, этот известный проповедник, принял к себе в дом, отделил помещение и окружил всеми удобствами — кого бы вы думали? — двух полек, выпущенных из крепости. Черт знает что такое — мало ли русских вешается с голоду, а он — полек!
Я видела, что Достоевский дошел до такого раздражения, что спорить с ним больше невозможно, и замолчала.”
Характерно, що Достоєвський, подібно сучасним пропагандистам, в одній розмові розповідає про зверхність і більшу успішність московського економічного устрою в порівнянні з українським, але водночас бідкається про голод і зубожіння, а також про те, що хтось допомагає не москвинам, а полякам (на той момент — теж підданим імперії).
(Воспоминания и исследования о творчестве Ф. М. Достоевского. Книга первая / ред. Александров М. А., Авсеенко В. Г., Алчевская Х. Д., Айхенвальд Ю. И., Анненков П. В. [и др.]. Москва-Берлин: Директ-Медиа, 2015. 367 с. С. 166-167, 28 мая 1876 г.)
Джерело: Кафедра історії України та спеціальних галузей історичної науки
